Забыв, как произносится «люблю!»,
Я говорил про слабость и усталость.
А нежность, словно в каменном гробу,
В моей груди, живая, задыхалась.

И вырвалась, хранимая давно
Для губ твоих, но ты уйти успела.
И запросто чужие, как в кино,
Смеясь, её рассматривали тело.

Я вниз по эскалатору бежал
И умолял её остановиться.
Я замечал сочувственные лица.
Никто моей погоне не мешал.

Легко коснувшись влажного плеча,
Сказал -Глупышка, полезай обратно!
Она спросила: Думаешь, приятно
Быть нежностью, которая ничья?

Ну, чёрт с тобой!- я закричал: Иди!
Смотри: повсюду сплошь святые души!-

Она сказала: Без меня ты хуже -,

И вновь в моей расплавилась груди.

Я возвращаюсь в добрый город свой.
Сады. Платформы. Дачи. Речки. Сосны.
Когда ещё всем этим правит осень,
Особенно красиво под Москвой.

А вот и кольцевая.
Столько лет
С тобой меня, Столица, разделяло.
Мне грустно? Нет.
Тревожно? Тоже нет.
Мне хорошо, а так ли это мало!

Я «Здравствуй!» говорю сейчас тебе.
Москва, Мой друг.
Мой Бог многоэтажный.
Мне кажется, тебе понятен каждый
Из тех, кто не понятен сам себе.

Открой мне ширь проспектов и мостов,
Заводов шум и тишину музеев,
Где бабушки бестрепетно глазеют
На откровенья трепетных мазков!
О прошлом покажи ты мне кино:
Пусти в читальни, как в исповедальни,
Где мы вдвоём читали и мечтали,
О том, что было нам не суждено…

Гуляет ветер по полю непрошенный.
Стреноженные лошади встревожены.
Пронизаны их крупы крупной дрожью.
И ржания дрожание над рожью.

К тому же эхо жуткое куражится.
Знобит планету звуками, и кажется,
Что каждый колос в лихорадке этой
Уже готов проститься с белым светом.

Но нет, колосьям дозревать положено.
И лошади заботливо стреножены.

Не мне судить, но где-нибудь, наверное,
Кончалось так июня 21-е.

Не святоши с унылыми постными лицами,
Беспокойные гибли в огне Инквизиции.
Согласитесь, что лишь беспокойные строили
И крушили каноны и храмы истории.

Беспокойные дерзко бросались на дзоты.
Беспокойные шли на огонь пулемёта.
Разнотравье земли целовало их губы,
И, казалось, уже не поднимут их трубы,

Но вставали, вдыхали весну полной грудью
Беспокойные люди - непокорные люди.
Не стремились к наградам, не ждали привала
И Вселенная тайны свои открывала
Только им.

Только им покоряются горы,
Мировые рекорды и морские просторы,
Буйство розы ветров над водой и на суше!

И пока есть на свете неспокойные души,
Всем гораздо спокойней...

Ночь перерезав на две темноты,
Взлетела ракета-пехота к бою!
И вспыхнуло пламя. И в пламя ты
Шагнул и обжёгся его прибоем.

И ослеплён был надолго им.
Оглох, отрёкся, отполз от тлена.
И задохнулся.
Отчизны дым
Был слишком горьким,
Густым и злым.

Ты в нём задохся
И выбрал плена
краснокрестовье.

Плевать, что кровью
В лицо плевали тебе в бараке
За то, что с преданностью собаки,
И с мыслью: Господи, помоги!-
Лизал ты немецкие сапоги.
Лощёные, чёрные, утончённые.

В награду за это - вода кипячёная.
И шнапс каждый вечер, и женщины, и
Отличные личные сапоги!

Строп стремена. Ты горд и лих,
Уверенный в том, что не тронут таких.

Внизу солдатик и небо чистое,
И выстрел "на счастье" в парашютиста...

Тишина расширялась и владеть начинала
Даже грохотом взрывов чужого огня.
И в немые объятья меня принимала.
И ромашки в росе обступали меня.

Травы смело касались щеки обожжённой.
Я прощал их,была не нужна мне щека.
И лежал на земле,непривычно тяжёлый.
И, убитый, смотрел,как плывут облака.

Пока наши души летят за облака
Посмотрим на всё свысока, издалека
Успеем простить наших убийц и жён.
Успеем мы слёзы пролить вместе с дождём.

Проститься успеем с надеждой и болью своей.
Без нашей защиты оставшихся спящих детей
Дыханьем последним успеем коснуться слегка,
Пока наши души летят за облака.

Пока наши души летят за облака,
Успеем шепнуть мы друг другу: до встречи, пока!-
Успеем себя оправдать мы за эту войну.
Успеем признать непонятную нашу вину.

Мы небо успеем испить, с облаками и без.
В кого-то успеет попасть с воспалённых небес
Как пуля шальная финальная эта строка:
«Пока наши души летят за облака…»

Ровесник мой, погибший на войне,
О чём ты думал в страшное мгновенье?
О матери? О милой? О весне?
Ровесник мой, погибший на войне,
Сегодня ты в моём стихотворенье.

Расстанься с чёрной тяжестью степей.
Сегодня у живых такая дата!
Пойдём со мной, я покажу тебе
Могилу Неизвестного солдата.

Я знаю, ты не видел никогда
Такой Москвы, и будешь околдован.
Но торопись, скорей взгляни сюда:
Горит пятиконечная звезда
И ,как стекло, гранит отполирован.

Вот голуби воркуют в стороне.
А караул спокойный, строгий, гордый.
Ровесник мой, погибший на войне,
В начале мая дорог мне вдвойне
Тобой спасённый этот вечный город.

Здесь не бывает половины-
Всё от начала до конца.
Здесь измеряются глубины
И проверяются сердца.

Весь мир истерзан и изранен.
На небе шрамы от ракет.
И я давно уже истратил
Свой перевязочный пакет.

Здесь даже утреннее солнце
С перебинтованным лицом.

Нас позже сделают из бронзы,
Не пробиваемой свинцом.

Что-то странное происходит:
Продолжается время, но
Век кончается, и уходят
Люди, сделавшие его.

Исчезая от нас куда-то
В память, в прошлое или в тень,
Забирает с собой двадцатый
Век любимых своих детей.

Стал он к старости сумасшедшим.
За неполную сотню лет,
Видно мало ему ушедших
И оставивших этот свет.

Он стреляет, как снайпер метко,
Различая в любой дали
Самых нужных и самых редких,
Самых лучших людей земли.

Не дождались мы чуда века.
Век двадцатый лишён чудес.
Сколько умерло человек, но
Ни один ещё не воскрес.

Что-то странное происходит:
В механизме природы сбой.
Век кончается и уводит
Всех любивших его с собой.

Новый век укротит невзгоды,
В мир гармонию привнесёт,
А в двадцатом ещё два года,
Значит это ещё не всё.

К сожалению, всё возможно.
Неизвестное суждено.
Знак бы вывесить: «Осторожно,
На границе веков темно!
Скользко, тесно, опасно, душно!
И к чужой судьбе и к своей
Станем, люди, неравнодушны,
Бережливее и добрей!»

Заминирована грань столетий.
Сводки грустные из больниц.
Что, друзья, по сравнению с этим
Юбилеи столиц и лиц.

Кто же новый его попутчик?
Почему как в последний бой
Век уходит и самых лучших
Забирает людей с собой!

« Замолкните! Забудьте всё сейчас!
Глаза, водой омытые, протрите!
Смотрите, люди, этот светлый час
Не повторится. Он идет. Смотрите!»-
Спел Иоанн Креститель.

А потом
Ничто не изменилось. И рабом
Остался раб.Отчизна-грязный тракт.
Забудь свои «художества», чудак!
Нет теплого в России Иордана.
Порой лишь в зимней речке иордань.
А чаще просто грязная лохань-
Годится всё для русского Ивана.

А дальше будет передел границ.
Кресты и купола переломают.
И стаи старых перелётных птиц
С высот небес России не узнают.

И много ль надо веры и ума,
Чтоб переплавить колокол на пушку,
И церковь перестроить под психушку.
А монастырь - готовая тюрьма.

Кому нужны «Библейские эскизы»!
Холера и конец печальной тризне
На скромном торжестве твоей мечты.

И всё ж собой украсил землю ты.

Зверею. Рею флагом доброты.
Мольберт мой пуст и опустели руки.
Какие кисти разломала ты,
Какие обеззвучила ты звуки!

Даная, дорогая, твой певец
Мог многое, но красок не хватило.
И ты не помогла. Пришел конец
Таким огромным, но ранимым силам.

Не просто быть свободным от оков-
Всё нелегко давалось в жизни людям.
История не любит дураков
И дураки истории не любят.

Наступит утро.
Завтра я продам
Ненужный холст за фунт ржаного хлеба.
На нём другой своё напишет небо
И нежные тела прекрасных дам.

И может быть, какой-то юный бог
Его коснётся и содеет пламя.
И я хотел стать вечным, но не смог
Сберечь своё единственное знамя.

Мне запретили петься и любить,
Мне предложили гладкую дорогу.
Сгораю я, но этому не быть:
Я не продам надежду даже Богу.

Твоя Джульетта вышла замуж, Людвиг.
«Сонаты лунной» звуки были гимном
И песни недостойной. Силы гибнут.
Ты слышишь жизнь все хуже:

Звуки, люди в потусторонье .
Ты один и осень.
«Тетрадь набросков» ты куда-то бросил.

Но стоп!
Тот лес, что замыкает поле…
Ты явно слышал кавалькаду звуков,
Кипящую над плавностью безмолвья,-
Победный звон фанфар и чья-то мука !

Вот белый лист и ты, листа белее.

Ну, с Богом! Осторожнее! Смелее!
Ты снова жив. Ты вновь свободным стал.
Как ясен мир, как гибок нотный стан!
Ты снова властен над своей судьбою.

Джульетта милая , кто властвует тобою !

Смешалось все: треск шлемов, звон мечей -
« Орлиное аллегро». Буря. Битва.
Смещение рассветов и ночей…

И к людям обращенная молитва
О памяти: марш похоронный, в нем
Отчаянье сменяется на гордость
За прошлое….

Джульетта…

Всепокорность
Пред бедами побеждена огнем
Дерзания.
Да здравствует поток,
Искрящийся богатством тьмы и света!

Глоток, ещё глоток
Из вечного потока!
Но Джульетта…

Колонки смолкли.
Кончилась кассета.

Друзья мои,
Где, на каком снегу
Следы от ваших ног сегодня тают?
В стихах опять за вами я бегу:
Зову, ищу вас,
С памятью взлетая,
То к звёздочке на шпиле МГУ,
То к звёздочкам, что лепят на погоны,
То к звёздам по ночам на берегу
Атлантики
Воюющей Анголы.

И к звёздочке, той, ясной навсегда,
Далёкой, как ушедшие года.

Из ваших, мной не познанных стихий,
Из тайного и вечного пространства
Я вас завёл к себе, в свои стихи,
В мир хрупкого и скромного убранства.

В реальности моей полно вина.
И мы за юность поднимаем чаши.
На улицах у нас совсем не страшно-
Не убивают здесь за ордена.
И дети здесь не умирают, нет,
Едва взглянув на поднебесный свет.

Здесь каждый день всё с чистого листа.
И живы все, кто вас интересуют.
Здесь можно встретить Листа и Христа,
Они живут и в ус себе не дуют.

Ну что же вам такое показать,
Вот, дайте карандаш и лист бумаги:
Святые удивленные глаза
Побитой злым хозяином собаки!
А вот добра невиданная рать!

Я сам себе корректор и редактор -
Могу без инструмента разобрать
Работающий ядерный реактор!

Как хорошо и как легко мне с вами,
Друзья мои!

Вот только, где узнать,
Кого ещё печальными словами
Уже настало время поминать?

Внесён ли я в те отправные списки?
И встречу ли я вас в конце пути!
Вы у меня теперь на жёстком диске.

А мне…
куда в последний час пойти!

Смешной щенок на поводке зари
Лакает воду талую, виляя
Своим хвостом.
Он мир не понимает.
Но он его по-своему творит:
Он уменьшает горечь наших бед -
И вновь весна.

И пусть кого-то нет.

Весенние ветры цветы щекотали.
От этой щекотки цветы хохотали.
Их хохоту вторило звонкое эхо.
Земля состояла из эха и смеха.

Теперь лишь безмолвие белого снега,
Он падает, падает, падает с неба.
Деревья, как рыцари в снежных доспехах,
С угрюмыми лицами,- им не до смеха.

Они побелели, они поседели.
Как хлёстки пощечины грубой метели!

И всё ж тирания зимы не беда,
Весна повторяется.

Мы – никогда.

Я природы листаю тайны.
До чего же они простые:

Если лёд целовать - он тает.
Если лёд проклинать – он стынет.

Май до неистовства.
Жарко немыслимо.
Солнце засеяло искрами чистыми
Даже асфальт, на котором
Беззлобно, но
Всё, что потеряно,
Будет растоптано.

Солнцезащитье очков обезврежено.
Тени деревьев прохладою нежною
Жмутся друг к другу,
Друг друга спасая
От изнурения
И засыханья.

Когда пройдёт этот странный март,
Тогда уйдёт этот странный мир.

Обыденность наступит. Снег растает.
Не торопи весну, она и так настанет,
А вот снегов таких уже не будет, нет,
По крайней мере сто ближайших лет.

Объятый полутьмой и тишиной
Мой старый город утомленно дремлет.
И еле слышно падает на землю
Холодный дождь, такой же, как весной.

Ещё февраль.
С ума сошли циклоны:
По лужам, по сугробам и по льду
Я под руку с самой Весной иду,
С Весной, в сапожках и в пальто зеленом.

И в шапочке, которая сто зорь
Лишила на неделю краски алой
И эту алость всю сейчас впитала
В небрежно кем-то связанный узор.

Весна моя грустна и равнодушна.
И отвечает на моё «люблю» ,
Что я не нужен ей, совсем не нужен…

Дождь перестал.
Опять снежинки кружат,
Целуя в губы спутницу мою.

Пришла зима.
Укрылся снегом город.
Водителей замучил гололёд.
Румянил лица горожанам холод.
Бесшумно приближался Новый год.

Зима обворожительно и властно
Надежд не оставляла на весну,
И снегоочистители напрасно
С лица Земли стирали белизну.

Сугробы завалили тротуары.
Узки тропинки - рядом не пройти.
Зима мне говорила: «Знаешь, парень,
Тебе с твоей мечтой не по пути! ».

Зима, зима, да что ты понимаешь!
Ты не знакома с ласковым теплом
Любви людей. Ведь даже ты оттаешь,
Влюбись сейчас, как я в неё влюблён!

«Тепло любви коварнее, чем холод.
Влюблённые - наивный вы народ,»-
Шептал мне снег.
Так приходил в наш город
Неясною тревогой новый год.

Робость утра.
Лёгкая прохлада.
Птичьи трели.
Серебристый свет.

«МАЗом» искалеченная «Лада»
Сдвинута бульдозером в кювет.

«МАЗ» на «Ладу» смотрит виновато.

Льётся серебро весенних струй.
Робость утра.
Лёгкая прохлада.

Первый и последний поцелуй...

Однажды утром, в восемь,
Ко мне явилась Осень
И на траве весенней
Застыла вся в слезах.

-О чём ты плачешь, Осень?
-Меня любимый бросил.
Всегда таким осенним
Он был в моих глазах.

И вот влюбился, грешный,
В какой-то запах вешний.
И заявил: «Не смейся,
Но я весну люблю»-

-Не плачь!- сказал я нежно:
Он прогадал, конечно.
Иди ко мне,
Согрейся
Об изморозь мою!-

Сидели мы. Курили.
И долго говорили
О том, что в каждой жизни
Десятка два витков.

И лёд топлёный пили
За то, чтоб нас любили,
И обрывали листья
У комнатных цветков.

Летели дни, как пара белокрылых
Беспечно-беспечальных лебедей.
Своей прохладной зеленью укрыло
Цветное лето землю и людей.

Опровергая доводы учёных
О том, что Солнцу миллиарды лет,
Струился с неба песней золоченой
Совсем не старый бледно-алый свет.

Он так любил бесшумным ранним утром
Припасть к её щекам и стать потом
То крепким сном, то ярким перламутром
Её улыбки
И моим стихом:

«Любимая, тебя благодарю я
За то, что ты в ответ сказала: «Да!»,
За то, что ты мгновеньем поцелуя
Мне веру в вечность даришь навсегда.
Благодарю за то, что всех прекрасней.
Благодарю за то, что ты со мной.
Не будь тебя, непознанное счастье
Считал бы я искусственной звездой.

Спокойно смотрит в окна голубая
Вуаль небес, чуть грустная вдали.
Ты слышишь, нас с тобой благословляет
Волшебной песней искренность Земли!

Любимая! Огонь твоей мечты
Да будет вечен и чистосердечен!
Пусть век наш беспристрастно быстротечен,
Он бесконечен,
Как любовь и ты!»